Дж. Г. Байрон. Беппо. Венецианская повесть (Перевод П. А. Козлова)
Перевод П. А. Козлова
По изд.: Байрон. Библиотека великих писателей под ред. С. А. Венгерова. Т. 2, 1905
***
Розалинда. Прощайте, господин путешественник! Старайтесь картавить и носите странное платье, браните все хорошее в вашем отечестве, проклинайте ваше рождение и чуть чуть не упрекайте Бога за то, что он создал вас не с каким-нибудь другим лицом. Иначе я с трудом поверю, что вы плавали в Гондолах.
Как вам это понравится. Действие IV, сц. 1.
Примечания Комментаторов.
Венеция, которую в то время очень много посещала знатная английская молодежь, была тогда тем-же, чем в настоящее время является Париж - сосредоточием распущенности всяческого рода.
I.
Католики, свои усилья множа,
Чтоб искупить грехи, перед постом
За несколько недель пируют. Кто же,
Скажите мне, не ведает о том?
Готовясь к покаянью, и вельможа,
И нищий тем же следует путем.
Веселию все предаваться рады;
Тогда в ходу пиры и маскарады.
II.
Нисходит ночь, и чем она темней,
Тем для влюбленных более отрады,
Хоть мрак густой опасен для мужей.
Веселье разрушает все преграды;
Разгул царит; притворство без цепей;
Любовники ликуют; серенады,
Романсы, песни, страстный шопот пар
Волшебно вторят рокоту гитар.
III.
Средь оживленья праздничной картины
Костюмы всех времен и стран блестят;
Здесь видны янки, буффы, арлекины,
Там римляне и греки тешат взгляд,
Есть турки и жиды, но ни единый
Не встретится монашеский наряд.
Глумленья над монахами опасны...
О, вольнодумцы, будьте ж здесь безгласны!
IV.
Из терний лучше сшить себе наряд,
Чем иноком одеться. Без сомненья
За это попадает грешник в ад,
Где ждут его тяжелые мученья.
Кипящого котла не охладят
Святых отцов усердные моленья;
В такой беде спасется только тот,
Кто за молитвы куш двойной внесет.
V.
За исключением рясы, вы свободны
Надеть какой вам нравится наряд.
Так, в Лондоне на ярмарке народной
Наемных одеяний целый ряд;
Таких здесь лавок сколько вам угодно,
Но только благозвучней речи склад:
У нас "Piazza" слово без значенья...
(Одно я знаю только исключенье).--
VI.
Коль слово "Карнавал" перевести,
Услышите в нем с пищею мясною
Надолго безнадежное прости!
Действительно, лишь рыбою одною
Постом живет народ. За что ж в чести
Веселье перед трапезой такою?
То для меня, сознаюся, темно;
Так в час отъезда друга пьем вино.
VII.
Простяся с мясом, рыбу разварную
Едят, поста не прерывая нить;
Приправ здесь вовсе нет. Еду такую
Не может иностранец не бранить.
(Но повторять не след мне ругань злую).
Возможно ль эту пищу выносить,
Когда о сое даже нет помину,
A мы едим лишь с нею лососину.
VIII.
Поэтому совет я дать могу:
Запас приправ различных брать с собою.
Готовясь быть на чуждом берегу,
С багажем захватить недурно сою;
Пускай приправы к рыбе и рагу
Не покидают вас, - a то, не скрою,
Что умереть в течение поста
От голода - не праздная мечта.
IX.
Запас такой иметь необходимо,
Коль вы католик и хотите жить,
Обычай чтя, как римляне средь Рима;
Не всем же надо постниками быть:
Пусть протестант, больной, что едет мимо,
Иль дама не постятся; но таить
От них нельзя, что ждет их, как награда,
За этот грех тяжелый - пекло ада.
X.
Венеции роскошный карнавал
Разгулом, серенадами, балами
Все прочие собою затмевал;
Но прелести его раскрыть пред вами
Не в силах я; кого он не пленял?
Венеция, рожденная волнами,
Во всей красе являлася в тот час,
Когда мой начинается разсказ.
XI.
Красивы и стройны венецианки!
Когда судить по копиям плохим
С великих образцов - черты гречанки
Давно минувших дней присущи им;
Венеры Тициана по осанке
И грации - оне лицом своим
Напоминают, стоя на балконе,
Красу Мадонн картин Джиорджионе.
XII.
Его картины дышат красотой
И грацией. Одно его творенье
Блестит в дворце Манфрини: нет такой
Картины, что с ним выдержит сравненья.
Я не боюсь встречать его хвалой:
Уверен я, что вы того же мненья.
В картине, где с женою виден он,
Земной любви им образ воплощен.
XIII.
Пред вами не создание поэта,
Не идеальный плод его мечты,
A вдохновенный образ, полный света
Земной любви и женской красоты;
Разстаться не легко с картиной этой...
Вам кажется, что дивные черты
Встречали вы и знали их когда-то;
Но встречи их напрасно ждать возврата.
XIV.
В дни юности пред нами иногда
Витают мимолетные виденья...
От них не остается и следа,
Но их красу и лиц их выраженья
Мы позабыть не в силах никогда.
Их видеть вновь - напрасное стремленье.
Так навсегда скрываются от нас
Плеяды те, которых свет угас.
XV.
Когда венецианка на балконе
Красуется, сравнишь невольно с ней
Картины, что писал Джиорджионе.
(Издалека она еще милей).
Ей любо героинею Гольдони
Сердца сжигать огнем своих очей.
Венецианки все почти красивы
И любят, чтоб заметить их могли вы.
XVI.
От взгляда вздох, рождаяся, ведет
К словам любви; письмо за ними следом
Летит. То для Меркурия доход
(Ведь честный труд бездельнику неведом);
Затем любовь в сердца отравы льет;
Нет перечня рожденным ею бедам;
Она плодит разврат и сеет грех;
Порою смерть - венец ея утех.
XVII.
Невинна Дездемона! к сожаленью,
Спастися не могла от злых клевет;
Здесь и доныне (дать ли ход сомненью?)
Не мало жен таких; но мужа нет,
Способного убить по подозренью
Красивую жену во цвете лет,
За то, что увлечен ея красою,
Поклонник к ней относится с хвалою.
XVIII.
Коль здесь мужья ревнивы, ревность их
Довольно мирных свойств и знает меру.
Они в перинах бедных жен своих
Душить не станут, следуя примеру
Отелло. Нет! - здесь муж и в мщеньи тих.
В законную жену утратив веру,
Он с женщиною сходится другой,
Пленяясь иногда чужой женой!
XIX.
Видали ль вы гондолу? Это - лодка
(Таких здесь масса целая видна)
С резной кормой, навесом и решеткой.
Легка на вид гондола, но прочна.
Два гондольера правят ею. Ходко,
Как темный гроб, несется в даль она,
Вся траурною краскою покрыта.
От глаз толпы, что в ней творится, скрыто.
XX.
Гондолы вдоль Риальто все снуют
И по каналам; темною гурьбою
Оне найма вокруг театра ждут;
Их мрачный вид сродняет вас с тоскою,
Оне ж утех таинственный приют
И лишь веселью служат. Так порою
В каретах после пышных похорон
Звучит веселый смех - не скорбный стон.
XXI.
Мне б за разсказ приняться не мешало!
Тому назад лет тридцать (может быть
И менее) - в разгаре карнавала,
Когда народ веселью рад служить,
Взглянуть на бал роскошный пожелала
Одна из дам Венеции. Открыть
Ея не мог я имени. С цезурой
Не ссорясь, назову ее Лаурой.
XXII.
Синьора та была "известных лет",
Не молода и не стара. Что значит
Определенье это? Средства нет
Решить вопрос. Везде вас озадачит
На тот вопрос уклончивый ответ.
Пускай мужчина сердится иль плачет,
Все жгучей тайны не узнает он,
Хоть, сознаюсь, такой прием смешон.
XXIII.
Блеск юности Лаура сохранила.
Ее не тяготило бремя лет
И время красоту ея щадило,
К лицу ей шел богатый туалет.
Всегда красы неотразима сила -
Восторга полн пред ней склонялся свет;
За то, что все кадить ей были рады,
Весь род людской ея ласкали взгляды.
XXIV.
Был y Лауры муж. На шашни дам
Мы, христиане, обращаем мало
Вниманья, но безжалостны к грешкам
Девиц. Для прекращения скандала
Брак во-время необходим иль срам
Их вечный ждет; злословья страшно жало!
Чтоб жертвами не быть своей вины,
Скрывать концы оне уметь должны.
XXV.
Лауры муж нередко на чужбине
Живал и, возвращаяся, не раз.
Сидел в сорокадневном карантине.
(Ведь карантин спасает от зараз).
В те дни, на вышке стоя, в злой кручине,
Лаура не спускала с моря глаз.
Купец-моряк, что торговал с Алеппо,
Джузеппе назывался или Беппо.
XXVI.
Он смугл был, как испанец; не сходил
С его лица загар природы юга;
A все ж красив моряк отважный был.
Храбрец глядел на море, как на друга,
И полон был энергии и сил.
Хотя его красивая супруга
Святошей не казалась, но она
Была, по слухам, долгу предана.
XXVII.
Они давно друг друга не видали;
Иные говорили, что в волнах
Погиб моряк; другие - что едва ли
Вернется он, запутавшись в делах.
Вернется он иль нет - пари держали.
Побиться об заклад во всех странах
Охотников всегда найдется масса;
Той страсти лучший врач пустая касса.
XXVIII.
Томило их в разлуки горький час
Предчувствие, под тяжким гнетом горя,
Что видятся они в последний раз.
(Предчувствие порой, страданью вторя,
Пророчеством беды смущает нас).
В слезах, на берегу родного моря
Стояла Ариадна наших дней,
Когда, в уныньи, муж разстался с ней.
XXIX.
Поплакав и прождав его не мало,
Себя Лаура в траур облекла
И аппетит, горюя, потеряла;
Без мужа спать к тому же не могла:
То чудился ей вор, то спать мешало
Ей привиденье, и она нашла,
Что нужен ей виц-муж, по той причине,
Что даме безопасней при мужчине.
XXX.
Надежный друг (всегда пленяет тот,
Кто с дамою в борьбу вступает смело!)
Лаурою был избран; муж прервет,
Вернувшись, эту связь; за ним лишь дело...
Богатый граф, красивый фат и мот,
Ей близок стал, отдавшись ей всецело...
Таких господ успех неоспорим,
Хоть дорого порою стоит им.
XXXI.
Граф не одним был наделен талантом:
Прекрасно по-тоскански говорил,
Что крайне редко здесь; был модным франтом;
Французский знал язык; к тому же был
Во всем значеньи слова музыкантом.
За критика серьезного он слыл;
Успеха не имела партитура,
Когда его звучало: "seccatura";
XXXII.
Он криком: bravo! пьес судьбу решал:
Уверенность терял оркестр смущенный,
Когда являлся граф; его похвал
Не заслужить боялись примадонны.
Весь театральный мир пред ним дрожал
И не один певец, им уязвленный,
Жалел, что под Риальто он в волнах
Не утонул: такой внушал он страх.
XXXIII.
Он был импровизаторов опора;
Писал стихи; пел песни и блестел
В салонах остроумьем разговора;
Картины продавал; ему в удел
Досталось слыть за ловкого танцора;
(Затмить его француз бы лишь съумел).
В такой он моде был, того не скроем,
Что и слуге казаться мог героем.
XXXIV.
Он, женщину любя, измен не знал,
И перечень его грехов был краток;
Его любили дамы; он похвал
Не мало получал от них в придаток,
Как воск, он впечатленье принимал,
Но как гранит хранил тот отпечаток.
Чем больше остывал в нем страсти пыл,
Тем постоянству он верней служил.
XXXV.
Таким героем можно было слепо
Увлечься; проходил за годом год,
A все домой не возвращался Беппо
И не писал. Давать терпенью ход,
Прождав так долго, было бы нелепо.
Коль о себе известий муж не шлет,
То значит он скончался иль, поверьте,
Считаться должен всеми жертвой смерти.
XXXVI.
В Италии иметь разрешено
И по два мужа женам. (Без сомненья,
Так поступать позорно и грешно).
Кто в моду ввел такое навожденье
Сказать я не могу, но уж давно
Cavalier servente здесь явленье
Обычное вполне. Миряся с ним,
Так нарушают первый брак вторым.
XXXVII.
Друг дома назывался чичисбеем
В былые времена, но термин тот
Так груб, что в ход пускать его не смеем.
Кортехо и в Испании почет.
Уверен я, что, массами лелеем,
Обычай тот везде приют найдет.
Коль Англия сроднится с странной модой,
Чем заменить и пени, и разводы?
XXXVIII.
Хоть юных дев мой не порочит стих,
Но дамам отдаю я предпочтенье.
Как в обществе отрадно видеть их
Иль с глаза на глаз! (Тщетно в этом мненье
Вы будете искать намеков злых;
Я говорю лишь вообще). Уменье
Держать себя приносит в дар успех;
Изящество манер пленяет всех.
XXXIX.
Что наши мисс цветущи и красивы,
Об этом, без сомненья, спора нет,
Но как оне неловки и стыдливы!
Во всем им нужен маменьки совет.
Оне привыкли сдерживать порывы,
Чтоб благосклонно к ним отнесся свет.
Как речь наивна их! Оне при этом
Тартинок с маслом обданы букетом.
XL.
Cavalier servente верный друг
Сошедшейся с ним дамы; он обязан
Оказывать всегда ей ряд услуг;
Законами ея он только связан.
Понятно, не велик его досуг;
Всегда ему зараней путь указан...
Перчатки, веер, шаль нося за ней,
Он исполнитель всех ея затей.
XLI.
A все же грешный край, сознаться надо,
От всей души люблю я; солнца свет
Мне ежедневно созерцать отрада;
Я шлю ему восторженный привет;
Люблю глядеть на гроздья винограда...
(С пришпиленной лозой в нем сходства нет;
Лозы оранжерейной вид печальный
Пригоден лишь для залы театральной).
XLII.
Люблю кататься осенью верхом,
Не поручая груму брать с собою
Мой плащ, чтоб не промокнуть под дождем.
Обоз, что виноград везет порою,
Вам пресекает путь, - но что же в том?
Когда плетется пыльною тропою
В моей стране родной тяжелый воз -
Наверно в нем ил пиво, ил навоз.
XLIII.
Уверенный, что к утру солнце снова
Блеснет, люблю глядеть я на закат;
Лучи денные завтра с силой новой
Своим сияньем вновь нас озарят
И солнца взгляд, весь мир ласкать готовый,
Нам не напомнит пьяниц мутный взгляд
Иль тусклый свет, что в Лондоне туманном
Мерцает в полумраке постоянном.
XLIV.
Я итальянской речью вдохновлен;
Латыни отпрыск нежный поцелуем,
Что женскими устами подарен,
Звучит; его я чарами волнуем;
Благословенным югом дышет он...
Красою ж речи север не балуем;
Произнося слова родной страны,
Свистать, шипеть, плеваться мы должны.
XLV.
Люблю я также женщин и пощады
Прошу за эту слабость. Мне милы
Крестьянки, что обжечь вас взором рады;
Их лица - бронза, так оне смуглы.
Люблю и знатных дам; грустней их взгляды,
Но как оне правдивы и светлы.
При виде их чье сердце не трепещет?
В них свет небес и нежность юга блещет.
XLVI.
Ты - Ева той страны, где рай земной,
О, красота! Ты с силой вдохновенья
Сроднила Рафаэля; он тобой
Погублен был, но гения творенья
Безсмертны: в них небес огонь живой.
Воспроизвесть безсильны песнопенья
Твой чудный блеск. Пусть молкнут звуки лир,
Когда резцом дивит Канова мир.
XLVII.
"Люблю свой край, хоть он и грешен много",
Сказал я раз и это не забыл;
К правительству я отношусь не строго;
Мне безконтрольной прессы голос мил,
Хулить свой край я не ищу предлога,
Лишь только бы свободе он служил;
Люблю я и парламентския пренья,
Когда не безконечно их теченье.
XLVIII.
Налоги я люблю, коль мало их;
Камина свет, коль дешево топливо;
Когда не слышно капель дождевых,
Люблю я климат Англии счастливой.
(Но много ль насчитаем дней таких?)
Бифштекс люблю; не прочь от кружки пива...
Чтоб доказать, что всех и все люблю,
Я Регента и Церковь похвалю!
XLIX.
Люблю войска, что в бой идти готовы;
Мне жаль, что оскудел наш славный флот;
Я рад, когда срывать с себя оковы
Готов свободу любящий народ.
Могу забыть, что климат дан суровый
Моей стране; что наши дамы - лед;
Победами горжусь, но полн печали,
Что их не мы, a тори одержали.
L.
Грешно все прерывать разсказа нить...
Коль мне замашка эта надоела,
Зачем же ей читателя дразнить?
До нужд певца ему какое дело?
Он может всю поэму похулить,
Найдя, что автор пишет неумело.
Очутится тогда, сомненья нет,
В печальном положении поэт.
LI.
О, еслибы легко умел писать я,
То взобрался бы тотчас на Парнас;
Там музы мне открыли бы объятья,
И я бы мог, их пеньем вдохновясь,
Создать (венчает славой то занятье)
Сирийский или греческий разсказ,
Где Запада герой сантиментальный,
Пленяя всех, в стране б скитался дальной.
LII.
Но не такой певец я и порой
Подыскиваю рифмы в лексиконе;
Коль сносной нет, довольствуюсь плохой,
Не думая о том, что в фельетоне
Напишет, негодуя, критик злой.
Я даже к прозе льнул, о Геликоне
Забыв; но так как спрос на песни есть,
Стихи мне надо прозе предпочесть.
LIII.
Лаура с графом мирно проживала,
Почти без бурь. Шесть лет прошло с тех пор,
Как их судьба нежданно сочетала.
Нельзя ж весь век прожить без мелких ссор
Из ревности; те ссоры длятся мало;
Проходит гнев; сердитый меркнет взор
В отрадную минуту примиренья;
Без ссор возможны ль эти отношенья?
LIV.
Коль счастьем дышит грех, моя чета
Вкушала счастье: граф был нежен с милой,
A ей в удел досталась красота.
Хоть брачных уз их бремя не тягчило,
В салонах связь не осуждалась та.
Вражда одних ханжей ей ад сулила;
Но хитрый ад крутых не принял мер;
Ведь часто вводит в грех дурной пример.
LV.
При красоте им улыбалась младость;
Что без нея любовь и что любовь
Без юности? Она приносит радость
И, грезы нам даря, волнует кровь.
С теченьем лет, свою теряя сладость,
Любовь встречает опыт, хмуря бровь;
Ей юность лишь мила; не от того ли
Присущи старикам ревнивцев роли?
LVI.
Строф тридцать шесть назад я уж сказал,
Что посреди роскошной обстановки
Венецианский длился карнавал:
Лаура в ослепительной обновке
Поехать собиралася на бал.
(Нельзя ж являться в свет без подготовки!)
Не больше ночи длится маскарад
В других странах; здесь - шесть недель под ряд.
LVII.
Всех восхищал красивый вид Лауры;
К лицу ей шел изысканный наряд;
Свежа, в роскошном платье, как Амуры,
Что иногда на вывесках торчат,
Она могла изящною фигурой
Напоминать картинок модных ряд.
Обложками, которых смысл понятен,
Предохраняют те листки от пятен.
LVIII.
В Ридотто, где танцуют и кутят,
Направились они. (Напрасно балом
Я назвал тот народный маскарад).
Ридотто сходно с Лондонским вокзалом,
Хоть менее его; но дождь и град
Не могут угрожать блестящим залам.
Как общество там смешано подчас!
(То означает: недостойно вас).
LIX.
Мы называем смешанным собранье,
Где в меньшинстве находится наш круг,
Лишь тот достоин нашего внимания
Кто нам или знакомый, или друг.
Все ж прочие не стоят описанья;
К ним относясь презрительно, мы вслух
Лишь называем лиц большого света;
Но почему? Мне непонятно это.
LX.
В те дни царили Дэнди. Может-быть,
Узнав судьбы тяжелые невзгоды,
Другим пришлось им место уступить...
Царят не долго демагоги моды,
Непрочно в мире все; за то винить
Мы можем смело страсти, войны, годы...
Порой и от морозов даже свет
Переносил не мало тяжких бед.
LXI.
Так Бонапарта стужа погубила;
Не мог он с грозным Тором вынесть бой.
Стихийных бурь неотразима сила.
Он пал, сражен неровною борьбой;
Ему к тому ж Фортуна изменила;
С почтеньем отношусь к богине той;
Я не могу в ней видеть лишь химеру
И в власть ея едва ль утрачу веру.
LXII.
В женитьбе, в лотереях нам дает
Она удачу. Смертный с нею связан
В прошедшем и грядущем. Ряд невзгод
Я испытал и мало ей обязан,
Но с ней пока я не окончил счет.
Надеюсь, что не буду ей наказан;
Подачек щедрых жду я и о ней
Не буду говорить до лучших дней.
LXIII.
От рук разсказ отбился. То и дело
Приходится на месте мне стоять;
Не хочет он вперед нестися смело;
На мой разсказ кладет свою печать
Размер, что муза выбрать захотела;
Капризен он; с ним трудно совладать;
Коль справлюсь с ним, на будущее время
Меня тягчить его не будет бремя.
LXIV.
Направили они в Ридотто путь.
(Туда пойду я завтра же; мне надо
Свою тоску разсеять как-нибудь.
Быть-может, оживленье маскарада
Мне средство даст душою отдохнуть
Хотя на полчаса, - и то отрада,
Когда душа гнетущею тоской
Объята и утратила покой).
LXV.
По залам, где толпа необозрима,
Лаура ходит; этим шлет поклон;
Кивает тем, когда проходит мимо;
Здесь шепчется; там возвышает тон;
Когда ж от духоты невыносимо,
Пьет лимонад, что графом принесен;
Приятельниц окидывая взглядом,
Лаура недовольна их нарядом.
LXVI.
Намазана одна; парик y той;
Тюрбан на третьей будит смех невольно;
Четвертая - что призрак гробовой;
Глядеть на платье пятой просто больно;
Вульгарна та; не свеж костюм седьмой;
Восьмая... но глядеть на них довольно;
Их всех не перечесть; конца им нет,
Как призракам, что вызывал Макбет.
LXVII.
Тогда как эти длились наблюденья,
С нея иные не спускали глаз;
Когда был слышен шопот одобренья,
Она ему, уйти не торопясь,
Внимала; приводили в изступленье
Ея победы женщин. Им дивясь,
Оне твердили: вкус мужчин развратен;
Успех в года Лауры непонятен!
LXVIII.
Нельзя не осуждать развратный вкус.
Когда к объятьям зла ведет дорога,
Я от нея со страхом сторонюсь.
Проповедей я написал бы много,
Коль заключил бы с церковью союз;
В своих речах я грех карал бы строго;
И Вильберфорс, и Ромильи в них клад
Нашли б наверно нравственных цитат.
LXIX.
В то время, как Лаура в вихре бала,
Поклонников толпой окружена,
Кокетничая, весело болтала
И, сладостью побед упоена,
Красою горделивою блистала
(Чем гневала приятельниц она) -
За ней следил с пытливостью ревнивой
Какой-то незнакомец молчаливый
LXX.
В костюме турка, с бронзовым лицом.
Она была нежданной встрече рада,
Опору многоженства видя в нем,
Но стать женою турка не отрада:
Всех жен своих он держит под замком
И рабства цепь носить им вечно надо;
К тому же четырех имея жен,
Наложниц сколько хочет держит он.
LXXI.
Турчанки взаперти; мужского пола
Оне не видят даже и родных;
На севере судьба с средой веселой
Сродняет дам; a эти, никаких
Забав не зная, чахнут; гнет тяжелый
Безделия и рабства губит их.
Кормить детей, купаться, тело холя,
Рядиться, мужа тешить - вот их доля!
LXXII.
Безграмотны оне, и потому
Безцветных не строчат стихотворений;
Остроты недоступны их уму;
Нет книг y них, журналов, обозрений;
Какую подняла бы кутерьму
Ученость средь гаремных развлечений!
Но, к счастью, патентованных певцов
В гаремах нет и синих нет чулков.
LXXIII.
Там не блистает, смысл утратив здравый,
Маститый бард, скучнейший из людей,
Что с удочкой весь век гнался за славой,
Ловя, при счастье, только пискарей;
Несносен председатель величавый
Мельчайших сошек, друг пустых идей;
Посредственность, что ловит жадным слухом
Лишь отзвук эха - словом, нищий духом.
LXXIV.
Там не царит любитель звонких фраз,
Которого без веса одобренья;
Который желчной бранью дразнит вас,
Хвалою же выводит из терпенья;
Поэтов он переводил не раз,
Не понимая их; его творенья
Так жалки, что слабее будь они,
Все так-же оставались бы в тени.
LXXV.
О, как невыносимы те поэты,
Что в свете только заняты собой;
Увы! в плащи шутов они одеты;
В них дышит зависть с тайною враждой:
Быт-может, парой веских плюх согреты,
Они задор бы охладили свой.
Пустейший фат мне более приятен,
Чем шут, хранящий след чернильных пятен.
LXXVI.
Понятно, что нельзя причислить к ним
Людей, которых чтит литература;
Как далеко бездарностям таким
До Вальтер-Скотта, Роджерса и Мура!
Талант всегда идет путем иным.
Пускай же, на талант взирая хмуро,
Бездарный бард царит в кружке своем:
Обресть успех он может только в нем.
LXXVII.
В гаремах незнакомы типы эти,
Как неизвестен звон колоколов
Ходящим для моления в мечети;
Я новый предложить проект готов
(Хотя, порой, и лучшие на свете
Проекты погибают без плодов):
Послать в гаремы авторов бездарных
Для пропаганды фраз высокопарных.
LXXVIII.
Гаремным дамам автор ни один
Моральных книг не посвящает строки,
Их химией не мучат без причин,
Щадят их метафизики уроки;
Неведомы им выставки картин;
Оне не изучают мир далекий
Светил и математике гарем,
Благодаренье Богу! - чужд совсем.
LXXIX.
Но почему благодарил я Бога?
На тот вопрос позднее дам ответ;
Теперь же мне молчать причин есть много,
Со временем о том узнает свет;
Открою тайну я в сатире строгой:
Нам смех милей, чем гнев, с теченьем лет
Хоть он не веселит; такого смеха
Тяжелое раздумье часто эхо.
LXXX.
Прошли те дни, когда мы с молоком,
Разбавленным водою, были дружны;
В наш черствый век, порабощенный злом,
Напитки нам забористее нужны.
Я от души жалею о былом;
Увы! в борьбе со злом мы безоружны!
Но я, любя промчавшиеся дни,
Пью водку, чтоб вернулися они.
LXXXI.
Преследуя Лауру, сын Ислама
Упорно не спускал с синьоры глаз;
Казалось, взор его твердил упрямо:
"Побудьте здесь, пока гляжу на вас!"
Когда бы взгляду подчинялась дама,
Ее б он победил; но, не смутясь,
Она тот взгляд выдерживала смело
(Ведь жгли ее глазами то и дело).
LXXXII.
Кончалась ночь; совет могу благой
Я дамам дать: пока не засверкала
Румяная заря, оне домой,
Не мешкая, должны уехать с бала.
Когда погаснут лампы, свет денной
Усталому лицу вредит не мало;
Сиянием зари освещены,
Как дамы после пиршества бледны!
LXXXIII.
На бале оставаясь до разсвета
(На то причины были y меня),
Я наблюдал (скажите, грех ли это?),
Как блекнут лица дам при блеске дня,
По окончаньи танцев; в вихре света
Красивых жен не мало видел я.
И что ж? всего одна была румяна
Не только при свечах, но утром рано.
LXXXIV.
По имени назвать Аврору ту
Я не хочу, хоть повредить едва ли
Ей мог бы тем; ея лишь красоту
Ценил я; мы друг друга знали;
Все ж пищу дать молве за грех сочту.
Коль даму ту вы встретите на бале,
Ее узнать не трудно будет вам:
Она свежей и краше прочих дам.
LXXXV.
Лаура, понимавшая прекрасно,
Что после бальной ночи ей с зарей,
Блеснуть готовой, встретиться опасно,--
Нашла, что ей необходим покой;
С ней вместе вышел граф, на все согласный,
Неся за нею шаль. Они домой
Готовы плыть; но (не досадно ль это?)
Гондола их тогда застряла где то.
LXXXVI.
С извозчиками нашими сходны
Здесь гондольеры; в тесный круг сомкнуты,
Они бранятся, ярости полны;
Без стычек не проходит ни минуты;
У выхода всегда вы ждать должны;
Им не до нас. Отъявленные плуты
Такую сквернословью платят дань,
Что передать их невозможно брань.
LXXXVII.
Дождавшись наконец своей гондолы,
С Лаурой граф поехал. Болтовни
И розсказней настал черед веселый;
О бале говоря, они в тени
Злословья не оставили уколы.
Когда ж к крыльцу подъехали они,
Невольное смущенье их объяло:
Пред ними очутился турок бала.
LXXXVIII.
Нахмуря брови, граф сказал ему:
"Чем извините ваше появленье?
Как вы сюда попали, не пойму?
Быть может, это случай без значенья;
Когда причин понятных нет тому,
Потребую от вас я объясненья!"
Магометанин дал такой ответ:
- Нечаянности в этой встрече нет!
LXXXIX.
Я здесь с своей женой! - Была не мало
Поражена Лаура вестью той,
Но где бы лэди в обморок упала,
Дочь юга может справиться с собой;
Она к своим святым в момент скандала
С горячей обращается мольбой,
И рвать шнурки корсета, оттиранья
Пуская в ход, излишния старанья.
ХС.
Она молчит, и кто б не замолчал?
Но иностранца граф просил любезно
Войти в их дом; он так ему сказал:
"Нам ссориться публично безполезно;
К чему послужит уличный скандал?
По городу пойдет лишь сплетен бездна;
Не лучше ль потому, чуждаясь драм,
Келейно весть переговоры нам?"
ХСI.
Они вошли; им кофе предложили
(У христиан и турок он в чести,
Хоть разно пьют его); не без усилий
Придя в себя, с ним стала речь вести
Лаура: "Как тебя там окрестили?
Ну, дал же бороде ты отрасти!
Твоих скитаний безконечна повесть.
Ужель за них тебя не мучит совесть?
ХСII.
Признайся мне: ты вправду ль ренегат?
В чужой стране ты не женился ль снова?
Ужель там дамы пальцами едят?
Как шаль твоя красива! мне обновой
Ты дай ее. Вам, правда ль, не велят
Свинины есть? С страной сроднившись новой,
Как мог ты пропадать в ней столько лет?
Ах, как ты желт! Болезни ль это след?
ХСIII.
Сбрей бороду - (мне этого подарка
Не откажи). Тебе она нейдет.
К чему она? y нас ведь климат жаркий...
Как вынесла я времени полет?
Прошу, костюм не надевать твой яркий,
A то, поверь, нас ряд насмешек ждет.
Ты будешь злыми сплетнями пристыжен,
Ах, Боже, как ты сед; к тому ж обстрижен".
ХСIV.
Что молвил он? - не ведаю о том;
Но вот, что мне известно: он близ Трои,
Исчезнувшей безследно, стал рабом
И получал за труд одни побои
И черствый хлеб; затем, бежав тайком,
К пиратам он пристал и стал разбои
Производить с их шайкой, как собрат;
Он вере изменил и стал богат.
ХСV.
Разбогатев, он возымел желанье
Свой край родной увидеть; утомлен,
Решился бросить он свои скитанья;
Ведь скучно жить весь век, как Робинзон.
Корабль, что плыл в Корфу, его вниманье
Привлек. С табачным грузом нанял он
Испанский бриг и в путь пошел опасный,
Желая край родной увидеть страстно.
ХСVI.
Сокровища свои, за них боясь
(Темно ведь было их происхожденье),
Он перенес на судно в добрый час;
"Меня спасло от смерти Провиденье",
Так Беппо говорил друзьям не раз,
Но я его не разделяю мненья.
Корабль в Корфу домчался без препон;
Задержан был лишь в Бонне штилем он.
ХСVII.
Когда приехал Беппо, он товары
Сейчас в другое место перенес
И турком стал, что ездят на базары;
Когда бы скрыть концов не удалось,
Он за грехи не избежал бы кары,
Но счастливо был разрешен вопрос;
Понесся Беппо к городу родному,
Стремясь к жене, друзьям, отчизне, дому.
XCVIII.
Он принят был женой и окрещен
Вторично патриархом. (Дар богатый
Был ренегатом церкви поднесен).
С него доспехи турка были сняты,
И день ходил в одежде графа он.
Для пиршеств он открыл свои палаты,
Разсказами смеша друзей не раз.
(Но как, порой, бывает жив разсказ!)
ХСIХ.
В дни юности боролся он с врагами,
Но зажил без тревог на склоне лет;
Хоть он с Лаурой ссорился, друзьями
Они остались с графом. Места нет:
Окончен лист, и я прощаюсь с вами;
Давно пора уж кончить, но поэт,
Начав повествование, порою,
Никак не может справиться с собою.
Примечания
Стр. 89. У нас "Piazza" - слово без значенья.
Одно я знаю только исключенье,
В старину Ковент-Гарденская площадь в Лондоне называлась "Piazza".
Стр. 90. Венеры Тициана по осанке.
"Во Фюренции я остался только на один день потому что торопился в Рим", писал Байрон в 1817 г. "Все-таки, я успел осмотреть две галлереи, из которых вернулся, опьяненный красотой. Более всего поразили меня: портрет любовницы Рафаэля, портрет любовницы Тициана, Венера Тициана в галлерее Модичи; знаменитая Венера, Венера Кановы и пр.".
Напоминают, стоя на балконе,
Красу Мадонн картин Джиорджионе.
"Я мало понимаю в живописи я мало ею интересуюсь; но для меня нет картин лучше венецианских, и особенно - Джиорджионе. Я хорошо помню его Соломонов суд в галлерее Марискальки в Болонье. Настоящая мать - прекрасна, удивительно прекрасна". ("Письма" 1820 г.).
Одно его mвopeнie
Блестит во дворце Манфрини.
"Я побывал также во дворце Манфрини, знаменитом своими картинами. В числе их портрет Ариосто, писанный Тицианом, превзошел все мои представления о силе экспрессии в живописи: это - портретная поэзия или поэтический портрет. Там есть также портрет какой-то ученой дамы, жавшей за много столетий тому назад; я забыл ея имя, но всегда буду помнить черты ея лица. Я никогда не видел такой красоты, грации и ума; это лицо может свести с ума, - зачем оно не выходит из рамы... Но что всего больше поразило меня во всей этой коллекции, - это чрезвычайное сходство общого типа женских лиц на множестве портретов особ, живших много столетий и много поколений тому назад, с лицами, которые каждый день встречаются среди нынешних итальянок. Королева Кипрская и жена Джиорджионе, особенно последняя - чистейшия венецианки, которых я словно только вчера видел: те же глаза, то же выражение лица, красивее которого, по моему мнению, нет на свете". (Письмо к Муррею 14 апр. 1817).
Картина, так поразившая Байрона, - т. наз. "Семейство Джиорджионе". Она находится теперь в палаццо Джиованелли и представляет почти совсем обнаженную женщину, вероятно - цыганку, которая сидит, держа на коленях ребенка; на все, стоя, смотрит воин. Пейзаж изображает бурю. По сообщениям Вазари и других биографов, Джиорджионе (Джорджио Басбарелли, 1178--1511) никогда не был женат. Картина приложена к настоящему тому.
Плеяды те, которых свет угас.
"Quae sentent dicщ sex tamen esse solent." (Ovid.).
(Прим. Байрона).
Невинна Дездемона! К сожаленью,
Спастися не могла от злых клевет.
В подлиннике эти стихи читаются: "Шекспир, в лице Дездемоны, изобразил венециавок прекрасными, но не свободными от подозрения". В примечании Байров сделал ссылку на "Отелло, д. III, сц. 3 (см. изд. под ред. С. А. Венгерова, III, 325):
Мне знакомы
Характеры венецианских жен:
Лишь небесам решаются оне
Те открывать проделки, о которых
Мужьям своим не смеют разсказать,
И совесть их - не в том, чтоб воздержаться,
A в том одном, чтоб скрыть свои дела.
Стр. 91. Он с женщиною сходится другой,
Пленяясь иногда чужой женой.
"Ревность теперь не в обычае в Венеции, и кинжалы вышли из моды, а дуэли из-за любовных приключений совсем неведомы, - по крайней мере мужьям". (Письма Байрона).
Гондолы вдоль Риальто все снують...
"Риальто - название не моста, а острова, на который ведет мост; венецианцы говорят: il ponte di Rialto. На острове находится биржа. Я часто прогуливался там, на классической почве. Савсовино писал в 1580 г., что "в аркадах ежедневно собираются купцы флорентинские, генуэзские, миланские, испанские, турецкие и других многоразличных национальностей, и сходятся там в таком множестве, что эта площадь считается одною из первых во всем свете". Здесь христиане вели свои диспуты с евреями; об этой площади говорит Шейлок:
Синьор Антонио, припомните, как часто
В Риальто вы ругались надо мной...
"Пойдем на Риальто", "час Риальто" - обычные выражения венецианцев и в наше время, как мы видим из комедий Гольдони". (Роджерс).
Стр. 92. Хотя его красивая супруга
Святошей не казалась, но она
Была по слухам долгу предана.
"Общия условия нравственности здесь, по большей части, такия же, как и во времена дожей; по общепринятому кодексу, добродетельною признается та женщина, которая довольствуется своим мужем и одним любовником; те, у которых есть два, три или больше любовников, считаются уже немножко "дикими"; но только те, которые уже слишком неразборчивы и заводят связи с людьми низшого происхождения (вроде нашей принцессы Уэльской, которая живет с курьером), считаются нарушающими супружеския приличия... Здесь женщина вполне убеждена в том, что она не совершает ни малейшого отступления от пути добродетели, если у вся есть один любовник; грехом считается это скрывать, или иметь больше одного - за исключением, впрочем, тех случаев, когда это делается с ведома и согласия первого любовника". (Письмо к Муррею от 2 янв. 1817).
Успеха не имела партитура,
Когда его звучало: "seccatura".
Seccatura - скука. "Чертовски хорошее слово!" как говорит Байрон в письме к Муру от 6 ноября 1816 г.
Стр. 93. Что и слуге казаться мог героем.
Известная фраза: "Нет героя для своего лакея" приписывается маршалу Катина (1637--1712).
Стр. 94. Друг дома назывался чичисбеем.
Кортехо и в Испании почет.
Происхождение слова "чичисбей" не выяснено. По словарю флорентинской академии, cicisbeo - перестановка слов: bel cece "красивый горошек". Согласно с этим, и Пасквалино, цитируемый Дицем, сближает это слово с французским chiche beau.
"Словом кортехо обозначается положение, для которого в английском языке в настоящее время еще не существует особого наименования, хотя на практике оно встречается в Англии не реже, чем в любой заальпийской стране". (Прим. Байрона).
Я итальянской речью вдохновлен.
Ср. "Чайльд-Гарольда", п. IV, строфа 58 (наст. изд. I, 140):
Кто создал речь тосканскую, в устах
Звучащую, как пение сирены,
Как музыка?
Люблю я также женщин, и пр.
"В этой строфе автор отступает от обычного в данном сочинении тона и предается своего рода восторженному и глубокому чувству, которое близко к общему светлому и фантастическому стилю его поэзии. Этот неожиданный переход достигает высшей силы в следующей строфе. Надо, впрочем, прибавить, что эти строфы единственные во всей поэме, в которых автор обнаруживает тайну своего гения и свою внутреннюю близость к поэтам высшей категории, нежели те, которых ему угодно было здесь взять себе в образец". (Джеффри).
О, красота! Ты с силой вдохновенья
Сравнила Рафаэля; он тобой
Погублен был.
"О причинах смерти Рафаэля см. в его биографиях". (Прим. Байрона).
По словам старинных биографов Рафаэль, живя большею частью в Риме, "утешался мимолетными связями и от одной из них получил болезнь, от которой и умер" (6 апр. 1520); новейшие биографы считают причивою его смерти "деликатное сложение, переутомление и малярийную лихорадку, которой он заразился среди развалин древняго Рима".
Когда резцом дивит Канова мир.
Об этой строфе Байрон сделал выноску:
Здесь автор, разсуждая специально
О женщинах, был должен пояснить,
Что лишь как зритель, - неоффициально
Он судит их, стараясь скромным быть;
Притом, конечно, и принципиально
Их, как поэт, боится оскорбить:
Известно, что поэзия без дам
Подобна неотделанным чепцам
(Переведено для наст. издания П. О. Морозовым.).
(Примечание наборщика).
Стр. 96. Сирийский или греческий разсказ.
Намек на "Ильдерим", сирийскую сказку Галли Найта.
Стр. 98. В Ридотто, где танцуют и кутят.
Ridotto - от латинского reductus, собств. "убежище", место встреч, где собирается публика для развлечения; зал для концертов и маскарадов
В те дни царили дэнди.
"Выражения: синий чулок и дэнди могут когда-нибудь послужить предметом ученого изследования; в настоящее же время они понятны для каждого английского читателя. Наши нынешние дэнди - родные братья старинных "макарони". Первое из приведенных выражений сделалось классическим. благодаря поэме миссис Ганны Мор: "Bas-Bleu", а второе благодаря тому, что его употребил, в одной из своих поэм лорд Байрон". (Лорд Гленберви).
"Я люблю дэнди, говорит Байрон в своем Дневнике: - они всегда были со мной очень любезны, хотя вообще они не долюбливают литераторов... Правда, в ранней юности я и сам увлекался дэндизмом, и хотя рано бросил его, но вероятно, во мне еще осталось его настолько, что его великие представители могут со мною мириться".
И в власть ея едва ль утрачу веру.
"Подобно Сулле, я всегда верил, что все зависит от Фортуны и ничего от нас самих. Я не знаю ни одной мысли, ни одного поступка, которые заслуживали бы название хороших для меня или для других и не могли бы быть приписаны влиянию доброй богини - Фортуны!" (Дневник Байрона, 1821 г.)
Туда пойду я завтра же.
Здесь на полях рукописи Байрон отметил: "Января 19-го, 1818. Завтра будет воскресенье, и ридотто полно".
Стр. 99. Обресть успех он может только в нем.
"Я не знаю ничего удачнее этой язвительной небольшой диатрибы, так кстати включенной в разсказ о жизни турецких дам в их гаремах". (Джеффри).
.......и математике гарем
Благодаренье Богу! - чужд совсем.
Лэди Байрон, как известно, увлекалась изучением математики.